Неточные совпадения
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей
ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось,
что где-то и когда-то он знал ее,
что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером,
при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта
ни в каком случае между ними быть не может.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце
при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам
ни для блага человечества,
ни даже для собственного счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они,
ни надежды,
ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Страсти не
что иное, как идеи
при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а
ни одна не скачет и не пенится до самого моря.
Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя
ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось
при этом случае,
что он уносит с собой ужасное оскорбление.
Но
при сем не могу не заявить,
что случаются иногда такие подстрекательные «немки»,
что, мне кажется, нет
ни единого прогрессиста, который бы совершенно мог за себя поручиться.
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем,
что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя какого бы
ни было сообщества с людьми, он
при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Но тут случилось странное происшествие, нечто до того неожиданное,
при обыкновенном ходе вещей,
что уже, конечно,
ни Раскольников,
ни Порфирий Петрович на такую развязку и не могли рассчитывать.
Но ведь вот
что при этом, добрейший Родион Романович, наблюдать следует: ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с, по тому самому,
что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: так-таки
ни на
что прежнее не похожий-с.
— Извините,
что я, может быть, прерываю, но дело довольно важное-с, — заметил Петр Петрович, как-то вообще и не обращаясь
ни к кому в особенности, — я даже и рад
при публике.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал,
что весь изломан, но сознание было
при нем. Боялся он погони, боялся,
что через полчаса, через четверть часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во
что бы
ни стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же идти?
Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
Не жалуете никогда:
Ан вот беда.
На
что вам лучшего пророка?
Твердила я: в любви не будет в этой прока
Ни во́ веки веков.
Как все московские, ваш батюшка таков:
Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
А
при звездах не все богаты, между нами;
Ну разумеется, к тому б
И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
Вот, например, полковник Скалозуб:
И золотой мешок, и метит в генералы.
Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
И
при одной я мысли трушу,
Что Павел Афанасьич раз
Когда-нибудь поймает нас,
Разгонит, проклянёт!.. Да
что? открыть ли душу?
Я в Софье Павловне не вижу ничего
Завидного. Дай бог ей век прожить богато,
Любила Чацкого когда-то,
Меня разлюбит, как его.
Мой ангельчик, желал бы вполовину
К ней то же чувствовать,
что чувствую к тебе;
Да нет, как
ни твержу себе,
Готовлюсь нежным быть, а свижусь — и простыну.
Ему представлялись даже знакомые лица и мины их
при разных обрядах, их заботливость и суета. Дайте им какое хотите щекотливое сватовство, какую хотите торжественную свадьбу или именины — справят по всем правилам, без малейшего упущения. Кого где посадить,
что и как подать, кому с кем ехать в церемонии, примету ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал
ни малейшей ошибки в Обломовке.
Она
ни перед кем никогда не открывает сокровенных движений сердца, никому не поверяет душевных тайн; не увидишь около нее доброй приятельницы, старушки, с которой бы она шепталась за чашкой кофе. Только с бароном фон Лангвагеном часто остается она наедине; вечером он сидит иногда до полуночи, но почти всегда
при Ольге; и то они все больше молчат, но молчат как-то значительно и умно, как будто что-то знают такое,
чего другие не знают, но и только.
Он стал давать по пятидесяти рублей в месяц еще, предположив взыскать эти деньги из доходов Обломова третьего года, но
при этом растолковал и даже побожился сестре,
что больше
ни гроша не положит, и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту, и решил,
что со всем этим можно жить припеваючи.
Кто ведает из трепещущих от плети, им грозящей,
что тот, во имя коего ему грозят, безгласным в придворной грамматике называется,
что ему
ни А…
ни О… во всю жизнь свою сказать не удалося [См. рукописную «Придворную грамматику» Фонвизина.];
что он одолжен, и сказать стыдно кому, своим возвышением;
что в душе своей он скареднейшее есть существо;
что обман, вероломство, предательство, блуд, отравление, татьство, грабеж, убивство не больше ему стоят, как выпить стакан воды;
что ланиты его никогда от стыда не краснели, разве от гнева или пощечины;
что он друг всякого придворного истопника и раб едва-едва
при дворе нечто значащего.
При ней, бывало,
ни о
чем нельзя было говорить: она все находила неприличным.
И в этой борьбе он видел,
что,
при величайшем напряжении сил с его стороны и безо всякого усилия и даже намерения с другой, достигалось только то,
что хозяйство шло
ни в чью, и совершенно напрасно портились прекрасные орудия, прекрасная скотина и земля.
Оставшись в отведенной комнате, лежа на пружинном тюфяке, подкидывавшем неожиданно
при каждом движении его руки и ноги, Левин долго не спал.
Ни один разговор со Свияжским, хотя и много умного было сказано им, не интересовал Левина; но доводы помещика требовали обсуждения. Левин невольно вспомнил все его слова и поправлял в своем воображении то,
что он отвечал ему.
Раздражение, разделявшее их, не имело никакой внешней причины, и все попытки объяснения не только не устраняли, но увеличивали его. Это было раздражение внутреннее, имевшее для нее основанием уменьшение его любви, для него — раскаяние в том,
что он поставил себя ради ее в тяжелое положение, которое она, вместо того чтоб облегчить, делает еще более тяжелым.
Ни тот,
ни другой не высказывали причины своего раздражения, но они считали друг друга неправыми и
при каждом предлоге старались доказать это друг другу.
При пилюлях Сергея Ивановича все засмеялись, и в особенности громко и весело Туровцын, дождавшийся наконец того смешного,
чего он только и ждал, слушая разговор. Степан Аркадьич не ошибся, пригласив Песцова. С Песцовым разговор умный не мог умолкнуть
ни на минуту. Только
что Сергей Иванович заключил разговор своей шуткой, Песцов тотчас поднял новый.
Когда он был тут,
ни Вронский,
ни Анна не только не позволяли себе говорить о чем-нибудь таком,
чего бы они не могли повторить
при всех, но они не позволяли себе даже и намеками говорить то,
чего бы мальчик не понял.
— Я не нахожу, — уже серьезно возразил Свияжский, — я только вижу то,
что мы не умеем вести хозяйство и
что, напротив, то хозяйство, которое мы вели
при крепостном праве, не то
что слишком высоко, а слишком низко. У нас нет
ни машин,
ни рабочего скота хорошего,
ни управления настоящего,
ни считать мы не умеем. Спросите у хозяина, — он не знает,
что ему выгодно,
что невыгодно.
Правда, часто, разговаривая с мужиками и разъясняя им все выгоды предприятия, Левин чувствовал,
что мужики слушают
при этом только пение его голоса и знают твердо,
что,
что бы он
ни говорил, они не дадутся ему в обман. В особенности чувствовал он это, когда говорил с самым умным из мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность,
что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов.
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше. Он не кашлял
ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил,
что ему хорошо, нигде не больно и
что он чувствует аппетит и силу. Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету. Как
ни безнадежен он был, как
ни очевидно было
при взгляде на него,
что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
Он шел через террасу и смотрел на выступавшие две звезды на потемневшем уже небе и вдруг вспомнил: «Да, глядя на небо, я думал о том,
что свод, который я вижу, не есть неправда, и
при этом что-то я не додумал, что-то я скрыл от себя, — подумал он. — Но
что бы там
ни было, возражения не может быть. Стоит подумать, — и всё разъяснится!»
Как
ни было это дурно, это было всё-таки лучше,
чем разрыв,
при котором она становилась в безвыходное, позорное положение, а он сам лишался всего,
что любил.
Он не мог согласиться с этим, потому
что и не видел выражения этих мыслей в народе, в среде которого он жил, и не находил этих мыслей в себе (а он не мог себя ничем другим считать, как одним из людей, составляющих русский народ), а главное потому,
что он вместе с народом не знал, не мог знать того, в
чем состоит общее благо, но твердо знал,
что достижение этого общего блага возможно только
при строгом исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку, и потому не мог желать войны и проповедывать для каких бы то
ни было общих целей.
Мужик глянул на меня исподлобья. Я внутренне дал себе слово во
что бы то
ни стало освободить бедняка. Он сидел неподвижно на лавке.
При свете фонаря я мог разглядеть его испитое, морщинистое лицо, нависшие желтые брови, беспокойные глаза, худые члены… Девочка улеглась на полу у самых его ног и опять заснула. Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки. Кузнечик кричал в углу… дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все молчали.
Он слышал: террористы убили в Петербурге полковника Мина, укротителя Московского восстания, в Интерлакене стреляли в какого-то немца, приняв его за министра Дурново, военно-полевой суд не сокращает количества революционных выступлений анархистов, — женщина в желтом неутомимо и назойливо кричала, — но все, о
чем кричала она, произошло в прошлом,
при другом Самгине. Тот, вероятно, отнесся бы ко всем этим фактам иначе, а вот этот окончательно не мог думать
ни о
чем, кроме себя и Марины.
«Мы», — вспомнил он горячее и веское словцо Митрофанова в пасхальную ночь. «Класс», — думал он, вспоминая,
что ни в деревне, когда мужики срывали замок с двери хлебного магазина,
ни в Нижнем Новгороде,
при встрече царя, он не чувствовал раскольничьей правды учения в классовой структуре государства.
— Только, наверное, отвергнете, оттолкнете вы меня, потому
что я — человек сомнительный, слабого характера и с фантазией, а
при слабом характере фантазия — отрава и яд, как вы знаете. Нет, погодите, — попросил он, хотя Самгин
ни словом,
ни жестом не мешал ему говорить. — Я давно хотел сказать вам, — все не решался, а вот на днях был в театре, на модной этой пиесе, где показаны заслуженно несчастные люди и бормочут черт знает
что, а между ними утешительный старичок врет направо, налево…
Преступление открыто
при таких обстоятельствах: обычно по воскресеньям М. П. Зотова закрывала свой магазин церковной утвари в два часа дня, но вчера торговцы Большой Торговой улицы были крайне удивлены тем,
что в обычное время магазин не закрыт, хотя
ни покупателей,
ни хозяйки не замечалось в нем.
— Ни-ко-гда-с! Допущение рабочих устанавливать расценки приемлемо только
при условии,
что они берут на себя и ответственность за убытки предприятия-с!
— Вы подумайте — насколько безумное это занятие
при кратком сроке жизни нашей! Ведь вот какая штука, ведь жизни человеку в обрез дано. И все больше людей живет так,
что все дни ихней жизни — постные пятницы. И — теснота!
Ни вору,
ни честному — ногу поставить некуда, а ведь человек желает жить в некотором просторе и на твердой почве. Где она, почва-то?
— Камень — дурак. И дерево — дурак. И всякое произрастание —
ни к
чему, если нет человека. А ежели до этого глупого материала коснутся наши руки, — имеем удобные для жилья дома, дороги, мосты и всякие вещи, машины и забавы, вроде шашек или карт и музыкальных труб. Так-то. Я допрежде сектантом был, сютаевцем, а потом стал проникать в настоящую философию о жизни и — проник насквозь,
при помощи неизвестного человека.
— Как изволите видеть. Алексей Иваныч, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю,
что надобно будет под венцом
при всех с ним поцеловаться…
Ни за
что!
ни за какие благополучия!
Я выслушал его молча и был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесено гнусным злодеем, оттого ли,
что самолюбие его страдало
при мысли о той, которая отвергла его с презрением; оттого ли,
что в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать, — как бы то
ни было, имя дочери белогорского коменданта не было произнесено в присутствии комиссии.
И
при всем том
ни за
что не остался бы я жить среди этой природы!
Адмирал просил их передать бумаги полномочным, если они прежде нас будут в Нагасаки.
При этом приложена записочка к губернатору, в которой адмирал извещал его,
что он в «непродолжительном времени воротится в Японию, зайдет в Нагасаки, и если там не будет
ни полномочных,
ни ответа на его предложения, то он немедленно пойдет в Едо».
Тогда как
при первом взгляде на малайцев, например,
ни за
что не причтешь их к одному племени с этими четырьмя народами.
И только на другой день, на берегу, вполне вникнул я в опасность положения, когда в разговорах об этом объяснилось,
что между берегом и фрегатом,
при этих огромных, как горы, волнах, сообщения на шлюпках быть не могло;
что если б фрегат разбился о рифы, то
ни наши шлюпки — а их шесть-семь и большой баркас, —
ни шлюпки с других наших судов не могли бы спасти и пятой части всей нашей команды.
Я не уехал
ни на другой,
ни на третий день. Дорогой на болотах и на реке Мае, едучи верхом и в лодке,
при легких утренних морозах, я простудил ноги. На третий день по приезде в Якутск они распухли. Доктор сказал,
что водой по Лене мне ехать нельзя,
что надо подождать, пока пройдет опухоль.
Как
ни велика была «нужа», но всем как будто полегчало
при мысли,
что есть где-то какой-то человек, который готов за всех «стараться».
Но здесь я увидел,
что напрасно понадеялся на свое усердие, ибо как
ни старался я выпавшие колки утвердить, но столь мало успел в своем предприятии,
что при малейшей неосторожности или простуде колки вновь вываливались, и в последнее время господин градоначальник могли произнести только „П-плю!“.
Более всего заботила его Стрелецкая слобода, которая и
при предшественниках его отличалась самым непреоборимым упорством. Стрельцы довели энергию бездействия почти до утонченности. Они не только не являлись на сходки по приглашениям Бородавкина, но, завидев его приближение, куда-то исчезали, словно сквозь землю проваливались. Некого было убеждать, не у кого было
ни о
чем спросить. Слышалось,
что кто-то где-то дрожит, но где дрожит и как дрожит — разыскать невозможно.
Жилки ее вздрогнули, и сердце забилось так, как еще никогда,
ни при какой радости,
ни при каком горе: и чудно и любо ей показалось, и сама не могла растолковать,
что делалось с нею.
И когда придет час меры в злодействах тому человеку, подыми меня, Боже, из того провала на коне на самую высокую гору, и пусть придет он ко мне, и брошу я его с той горы в самый глубокий провал, и все мертвецы, его деды и прадеды, где бы
ни жили
при жизни, чтобы все потянулись от разных сторон земли грызть его за те муки,
что он наносил им, и вечно бы его грызли, и повеселился бы я, глядя на его муки!
— Вишь! — стал дед и руками подперся в боки, и глядит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась другая. — Клад! — закричал дед. — Я ставлю бог знает
что, если не клад! — и уже поплевал было в руки, чтобы копать, да спохватился,
что нет
при нем
ни заступа,
ни лопаты. — Эх, жаль! ну, кто знает, может быть, стоит только поднять дерн, а он тут и лежит, голубчик! Нечего делать, назначить, по крайней мере, место, чтобы не позабыть после!